Ауэрбах понимал, и, прихватив из Таганрога жену, не раз мотался в Париж, доказывая прижимистым французам, что Рутченко и Шабельский пока еще скромны в своих желаниях, но пройдет время, в этих местах гугукнет паровоз, и тогда.

- .Тогда огурцы с помидорами будут стоить дороже! У господина же Шабельского еще многотысячное стадо тонкорунных овец, которых на мясо он резать не станет. Где их пасти? Вы, французы, живущие в Париже, желаете сэкономить су, тогда как через год-два вы потеряете тысячи франков.

Возвращаясь из Парижа, Ауэрбах был в дурном настроении.

- Соня, ты была ли когда бедной? - спросил он жену.

- Нет, Саша, а. что?

- Думается, ублажать этих европейцев мне скоро надоест, просить же профессора Еремеева о возвращении на кафедру минералов стыдно, и вот. Не придется ли нам сидеть на бобах?

- У тебя, дорогой, слишком широкие замашки, ты больше похож на купца, а никак не на дворянина, - упрекнула его жена. - Твой папа в Кашине, ты сам мне рассказывал, брал с пациентов по гривеннику, и нужды вы не испытывали. А ты гребешь деньги лопатой и. Впрочем, я тебя люблю, и последний бобик разделим пополам. Но прежде скажи - что ты еще задумал?

- Скоро узнаешь, - озадачил Ауэрбах.

Скоро он порвал с французской компанией, решив пожить, как он говорил, "на подножном корму". Это случилось в 1876 году; тогда же он с женою перебрался жить в Петербург.

- Между тем я могу быть доволен, - рассуждал он. - Именно моими стараниями в Таганроге состоялся первый съезд горнопромышленников, и мы, горные инженеры, всколыхнули Россию! Скоро весь Донбасс начнет укладывать рельсы и шпалы новых дорог. Я уже вижу русский Манчестер с портами в Азовским море.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .